Репортаж из реанимации: В чем опасность третьей волны COVID-19

Третья волна COVID-19 в Иркутской области набирает силу. Мой телефон разрывается от сообщений и звонков. Что я могу сделать для тех, кто еще здоров? Показать, что творится внутри больничных стен. В первую очередь, тем, кто все еще не верит в существование ковида, и тем, кто считает, что его это не коснется.

Так вот, забегая вперед, скажу, что большинство пациентов, находящихся ТАМ, в реанимации, тоже были уверены — это история не про них. Но она про всех. Про каждого.

Улыбка доктора

Получить разрешение на работу в "красной зоне" Инфекционной больницы оказалось неожиданно легко. "Приходите, — сразу согласился главный врач Владимир Хабудаев. — Снимайте, пишите. Пусть люди видят, что такое ковид". Он немного помолчал и сердито добавил: "Может, маски начнут надевать и прививки пойдут ставить. А то ж бессмертные все!"

И мы с Лали (моя коллега, оператор Ирк.ру) пошли.

— Ой, проходите-проходите! — разулыбалась Любовь Михайловна Костюнина, словно мы явились по какому-то очень радостному поводу. — Что вы хотели? Наше отделение? Реанимацию? Это мы сейчас организуем!

Сияние ее глаз заполняет всю ординаторскую. А в глазах Лали немой вопрос: откуда такое настроение? Здесь? Объяснение обнаруживается тут же: на столе ножницы с цветными кольцами и стикеры в виде цветов, на окне — занавеска с рыбками. В "красную зону" нас поведет педиатр! А к детям с другим настроением нельзя. И хотя уже больше года Любовь Михайловна лечит взрослых, привычкам своим не изменяет: пациент, говорит, всегда нуждается в сочувствии и ободрении. Он должен верить, что победит болезнь.

Врач-ординатор Амир, услышав эти слова, поднимает голову от компьютера и тоже пытается улыбнуться. Улыбка у него немного смущенная, но тоже очень хорошая.

Азиза

В "красную зону" нас наряжает Азиза — восточная красавица в медицинской пижаме и… платке, закрывающем брови.

— Я из Таджикистана, — объясняет она свой наряд.

— Волонтер? — уточняю я.

— Нееет, — вносит ясность Любовь Михайловна. — У Азизы российское гражданство. Она в доковидные времена у нас в детском отделении процедурной сестрой работала. В любую вену попадает с первого раза, а уколы ставит так, что и не заметишь.

Руки у Азизы, и правда, легкие: в одно движение она надевает на меня шапочку, обминает по лицу респиратор и подтягивает резинку на очках.

Лали пытается заснять процесс, но оказывается в плену все тех же рук, ловко и заботливо застегивающих защитную амуницию. Еще одно неуловимое движение — контроль зазоров — и можно идти.

— Как семья отнеслась к тому, что вы работаете в "красной зоне"? — спрашиваю я Азизу.

— Братья, как узнали, закричали: "Беги скорее оттуда!" А папа — он в Таджикистане — позвонил и сказал: "Если ты сбежишь, ты будешь дезертир!" И я осталась. Да я и так бы осталась…

Она провожает нас до выхода и улыбается вслед.

Вот такое оно — потом

Пройдя узеньким коридором, мы оказываемся перед процедурной.

— Мы с вами находимся в историческом месте, — начинает Любовь Михайловна "экскурсию". — Здесь мы принимали первую в регионе пациентку с ковидом, прибывшую из Арабских эмиратов.

Они с Амиром начинают обход. Мы с Лали, стараясь не мешать, скользим следом. Пациенты сложные. Серые лица, запекшиеся губы. Многие придерживают рукой прозрачную трубочку — через нее подается кислород. Все молчат и сосредоточенно дышат. С нами не то что никто не хочет разговаривать — никто не может. Амир надевает каждому на палец пульсоксиметр. Прибор показывает у кого 88, у кого 90. Это уровень сатурации. Считается, если цифра ниже 92, необходима кислородная поддержка.

— Как чувствуете себя? — обращается Любовь Михайловна к мужчине, отвернувшемуся к стене.

— Пока здесь вот, — выдыхает он.

— У нас в отделении лежат самые тяжелые пациенты, — объясняет врач. — Потому что мы рядом с реанимацией. Если что, на каталочку — и туда.

До нас постепенно доходит смысл фразы. "Пока здесь вот…". Значит, состояние стабильное, ухудшений нет.

— Есть четыре уровня кислородной поддержки, — добавляет Амир. — Неинвазивная, вот как в отделении, через маску, интубация и ЭКМО. — У нас те, кому достаточно первого.

Мы продолжаем движение по палатам. Наконец, обнаруживаем мужчину, который дышит сам! Он бледен и очень слаб — пытается приподняться, но едва может оторвать голову от подушки.

— К нам тут корреспонденты пришли, — улыбается Любовь Михайловна, — поговорите с ними, пожалуйста!

Мужчина опускает веки в знак согласия — экономит силы.

— Я заболел недели три назад… Сначала думал простуда… Потом стало хуже… Температура под 40… Сюда привезли — уже задыхался, плохо помню, как и что…

Каждое слово дается ему с огромным трудом.

— Прививались?

— Нет… все как-то дела другие были…

Он собирается и произносит целое предложение:

— Вы напишите обязательно, чтобы все шли на прививку, страшная это болезнь…

Несколько секунд восстанавливает дыхание и добавляет:

— У меня жена в другой больнице, в тяжелом состоянии…

По виску ползет капля пота, он обессиленно откидывается на подушку.

Его сосед, не вынимая спасительной трубочки из носа, добавляет:

— Мы все так думали — потом. А "потом" — оно вот такое.

Реанимация

Выходим в коридор. Вдалеке, закрывая просвет почти полностью, возникает фигура в белом.

— О, Юрий Иннокентьевич к нам идет! — Любовь Михайловна снова улыбается и приветливо машет рукой.

Юрий Лозовский, один из первых в регионе врачей-анестезиологов, добровольно отправившийся работать в "красную зону". Сейчас заведует реанимацией Инфекционки.

— Что-то плохо, вы, Ирина, работаете, — шутит он, обращаясь ко мне. — Люди как ходили без масок, так и продолжают. И в результате оказываются у нас — вон, и мест свободных нет. Ни в отделении, ни у меня.

На 38 реанимационных койках лежат 38 пациентов. Большинство дышит через маску, самые тяжелые — на ИВЛ. Ровный гул мониторов перемежается с их ритмичными "вдохами".

— Если в первые две волны в реанимацию попадали люди в возрасте с обширной сопутствующей патологией, то сейчас немало и молодых, и вполне здоровых, — отмечает Юрий. — Летальных исходов стало значительно больше…

За стеклом, в реанимационной палате, где лежат самые тяжелые, вдруг метнулась белая тень и склонилась над пациентом. Несколько коротких, точных движений, которые не спутать ни с чем… Юрий жестом останавливает беседу и через мгновение оказывается внутри. Я вижу монитор — ЧСС 78, 69, 54, 43… 48, 59, 67, 74, 80, 88, 92…

Через минуту, отдав несколько коротких указаний, доктор возвращается. Коротко выдыхает: "Вернули".

Лали опускает камеру. Нам требуется время, чтобы прийти в себя.

Но у заведующего реанимацией другие планы.

— Идемте лучше, я вам разговорчивого пациента покажу, — предлагает он и заводит нас в палату.

Думал, кони брошу

"Разговорчивым пациентом" оказывается коллега-журналист. Он пытается улыбнуться — насколько это возможно, когда лежишь на животе и дышишь через трубочку. Маска — на расстоянии вытянутой руки.

— Что вам рассказать? Думал, кони брошу я от этого ковида. Неделю дома валялся с температурой 39, неделю в больнице. Сюда скорая привезла уже в очень тяжелом состоянии. Не знаю, какое было поражение легких, может, 70 процентов, может, больше… Спасибо врачам — выкарабкался. Еще не совсем, но надеюсь…

Он берет небольшую передышку и продолжает:

— Обязательно напишите, что надо прививаться. И маску надевать — всегда, везде. Оно, знаете, когда по 16 часов в сутки вот так лежишь на животе — о чем только не передумаешь! Пока ты здоров, у тебя планы, дела, семья, работа, а когда болеешь, мысль только одна — не сдохнуть! И все остальное таким незначительным кажется. Важно только, что ты дышишь… Не знаю, сколько я буду восстанавливаться. Я пока не очень представляю даже, как на ноги встану…

Возвращение

— Ну что, выходим? — Любовь Михайловна снова улыбается. — Или хотите куда-то еще?

Мы никуда больше не хотим — нам хватило впечатлений. С удивлением отмечаю, что почти не чувствую физического дискомфорта: пижама под тайвеком, конечно, мокрая, очки запотевают, но в целом как-то не тяжело. Адаптировалась?

Ритуалом раздевания руководит Амир. Первое, что он делает, зайдя в санпропускник, — обдает меня дезинфицирующим раствором, создавая прохладное облако.

— Теперь вы! — и он вручает мне желтый баллон. У меня выходит не так ловко, тем не менее, с задачей справляюсь.

— Обрабатываем первую пару перчаток, — командует Амир. — Снимаем, выбрасываем. Снимаем тайвек, протираем спиртовой салфеткой очки, снимаем, теперь маска и шапочка, вторая пара перчаток — все!

На лице Любови Михайловны — следы от респиратора и очков. И у нас с Лали тоже. А ведь мы пробыли в красной зоне всего час! Смена заходит на четыре, бывает, приходится оставаться и дольше.

— Ничего, мы привыкли! — снова улыбается Любовь Михайловна. — Я вот вообще могу работать сутками. Хотя усталость, конечно, накопилась. Ну да ничего, справимся!

В ординаторской нас встречает Азиза.

— Может, чаю? — предлагает она.

Но мы спешим вернуться в свою реальность — с текстами, дедлайнами и прочей суетой, которая совершенно не имеет значения внутри этих стен.

Все — без масок

Простившись с врачами, выходим за пределы больничной территории. Пиликает месенджер. Сообщение от главврача: "Вы удовлетворены походом в" красную зону?". "Более чем", — констатирует Лали.

А на улице кипит жизнь. Молодые мамочки гуляют с колясками. Мужик куда-то тащит здоровенную коробку. Женщина, нагруженная сумками, садится в маршрутку. И все — без масок.